9. "Виктор Цой - кочегар кино"

"Ровесник", N11, ноябрь 1997 г.


В те годы, когда Цой начинал - начало восьмидесятых, - у подпольного советского рока менялось настроение, облик, ритм, жест. На смену разноцветным длинноволосым хиппи, чуть ли не с колыбели носившим подранные джинсы и напевавшим "All you need is love", приходило черно-белое поколение. Эти предпочитали короткие стрижки с подбритыми висками, носили пиджаки с широкими плечами, мешковатые штаны и тяжелые ботинки (как вариант - грязно-белые кроссовки). Вместо сердечек, яблок, цветов, символизировавших буколическую радость жизни, - огромные английские булавки и бритвы на цепочках, означавшие мрач- ную приверженность к насилию. Это был панк - музыка окраин.
Цой был на пять-шесть лет моложе Макаревича, Гребенщикова и иных мэтров подполья. Эти пять лет означали разность эпох, различие тем- ператур. В его музыке никогда не было той лихой размашистости, той вольной страсти, которая типична для команд семидесятых годов. Его песни сдержаннее и строже. В них нет громкой, декларативной, похожей на манифестацию любви, но есть одиночество, которое он умел выразить одной краткой строкой ("Искры моей сигареты падают в ночь"); нет хиппового обожествления братства и свободы, а есть только конкретные обстоятельства сегодняшнего вечера, очередного вечера в огромном, равнодушном, заблудившемся во времени мегаполисе.
Со старых пленок, на которых сохранились записи концертов в ленин- градском рок-клубе, до нас сквозь гудение неотлаженных микрофонов доносится плохо скоординированный звук группы "Кино", который в ее мрачной агрессии плевать на музыкальные тонкости. Поначалу кажется, что угрюмое, однообразное пение этой четверки молодых людей слушать невозможно, но постепенно атмосфера дикого праздника захватывает. Этот советский панк, гремевший посредине погрузившейся в сонный маразм империи, напоминает многочасовые однообразные пляски папуасов. В бесконечных варварских песнопениях - публика и музыканты в те годы не уставали никогда - слышен злой вопль городского партизана, нена- видящего испоганенный мир, в котором ему приходится жить.
Голос Цоя вдруг уходит вниз, срывается на яростный нажим. Подпевки его товарищей по группе напоминают рев пьяной банды. В зале ленин- градского рок-клуба Цой поет с угрозой, и в хаотическом шуме группы, сохранившемся на пленке, только дальним намеком угадываются те гита- рные ходы, которые в недалеком будущем обретут изящество и точность.
Живой классик тогдашнего рок-подполья Б.Г. познакомился с Цоем в электричке, шедшей из Петергофа в Ленинград. У Цоя с собой была гитара - она у него была с собой, кажется, всегда, - и он спел нес- колько песен. Потом Б.Г. вспоминал, что ощутил "дрожь первооткрыва- теля", и что его "абсолютно сбили с нарезки" песни Цоя. Тогда же Гребенщиков выдал определение группы, чуть позже получившей название "Кино": "Вы - новые романтики!"
Сквозь стук железнодорожных колес опытное ухо Гребенщикова расслыша- ло в песнях Цоя что-то необычное. И действительно, если это и был панк, то не вполне типичный. Другая ленинградская группа "Автомати- ческие удовлетворители", во главе с Андреем Пановым, более известным как Свин, играла в те годы ярковыраженный панк, который не спутаешь ни с чем. Герой этой отлично сделанной, энергичной музыки - выпавший в осадок молодой алкоголик, городской юродивый, бомж-дегенерат. Цой, в отличие от Свина, никогда не уходил в самый низ, туда, где челове- ческая личность распадается на молекулы. В его мраке всегда был свет, а вернее, надежда на свет.
Цой не сразу нашел свой облик, не сразу вписался в образ романтичес- кого панка, предсказанный ему Гребенщиковым. Поначалу, он понимал романтизм как нечто внешнее. На первых концертах в ленинградском рок-клубе, когда группа "Кино" состояла из него самого и Алексея Рыбина по кличке Рыба, он выходил на сцену в кружевах, обильно укра- шенный стекляшками, изображавшими брильянты. Он использовал грим и разукрашивал себе лицо (вернее, лицо ему разукрашивала его жена Марианна) - намек на грохотавших тогда по всему миру "Kiss". Это был, в сущности, зигзаг, уход в сторону, поиск самого себя в мире, похожем на музей личин и масок. Отбросив, в конце концов, всю эту бутафорию, Цой вернулся к аскетичной простоте. Тут он нашел то, что искал: соответствие звука и образа.
Образ жизни: изгой, сам, по своей воле ушедший на дно, отвергнувший все советские блага. Вписаться в то, что считалось нормальной жизнью, Цой не мог. В художественном училище он долго не продержался, был отчислен за неуспеваемость. Чтобы избежать армии, лег в психбольницу. Потом учился в ПТУ, работал в реставрационных мастерских, где дово- дил мастера до белого каления своей неисполнительностью, вырезал из дерева фигуры для детских площадок, рисовал плакаты с портретами Джорджа Харрисона и Роберта Планта, которые продавл по пятерке за штуку. Везде он был на плохом счету, как прогульщик, бездельник, асоциальный тип, на которого нельзя положиться при выполнении ответ- ственного задания, организации важного мероприятия. Ему это было все равно. Отвалив из ПТУ или смотавшись поскорее с работы, Цой возвра- щался в свой мир. Это был мир ленинградских коммуналок, где жили его друзья, как и он, игравшие рок, - среди них Майк Науменко и Б.Г.; и он с гитарой странствовал по этим коммуналкам и пел свои песни. Это был мир квартирных концертов, во время которых в комнату площа- дью пятнадцать квадратных метров набивалось тридцать человек, каждый из них непременно приносил с собой две бутылки. (Сухое вино, для поднятия градуса, разогревалось в духовке). Это был мир долгих ски- таний по осенним ленинградским улицам, долгих разговоров о роке, мир, где будущие рок-звезды, которым вскоре предстояло стать известными всей стране, в безнадежной тоске пили в столовках портвейн, разливая его в стаканы из-под компота, а потом добавляли пивка, подолгу стоя на улице с кружками в руках в самой гуще матерящейся толпы.
Резкий, агрессивный на сцене, Цой вне сцены был негромким человеком. (Да и на сцене он не впадал в неконтролируемое рок-бешенство; в конце каждого концерта в реве и свисте восторженной публики негромко произносил смущенное и трогательное: "Спасибо!"). Он - во всяком случае, поначалу - вовсе не был уверен в себе, и друзья должны были уговаривать его писать песни. Он соглашался и писал, но многое из написанного считал недостойным концертов и записей. (После его смерти таких забракованных им песен набралось на целый диск). В работе своей он больше уповал на многочасовые и многочисленные репетиции, чем на сценическое озарение. Возможно, он был прав - квалификация музыкантов и качество аппаратуры заставляла идти этим путем, подолгу тренируя каждое соло и каждый ход. И он никогда не вел громких, шипучих разговоров о самом себе, о темах своих песен, о своей роли в роке. В ежедневном общении он всегда оставался на уровне незамысловатой, спокойной простоты. Изгой обрел некоторую стабильность лишь на самом дне, там, откуда ниже опуститься было уже нельзя. Это - кочегарка, куда Цой устроился кочегаром. В этом леген- дарном месте, прозванном "Камчаткой", Цой чувствовал себя свободным человеком, сюда приходили к нему друзья, здесь лилось рекой вино и было весело. И здесь, озаренный пламенем сгоравшего угля, кочегар "Кино" писал свои песни и придумывал аранжировки.
Первоначально группа Цоя называлась "Гарин и Гиперболоиды", но в этом названии он чувствовал какую-то избыточную фантазию, несоответ- ствующую настроению и времени. Он хотел чего-то иного - короче, холоднее, глубже. Вместе со своим соратником Рыбой он перебирал слова чуть ли не целый день и, в конце концов, так ничего и не найдя, остановился на первом попавшемся. Первым попавшимся - в виде светя- щейся в ночи вывески кинотеатра - было слово "Кино". Но в этом якобы случайном выборе была та точность, неожиданность и глубина, которую Цой искал. Кино - место, где можно спрятаться от этого идиотского мира, место, где можно укрыться хотя бы на полтора часа от убожества жизни, от вечерней окраины, от серых лиц прохожих... Это темный зал и светящийся экран, на котором кто-то проживает на наших глазах иллюзорную жизнь. Кино - это всегда приключение, которое всегда кон- чается. И всегда начинается заново - с каждым новым сеансом.
Цой опять и опять начинал заново - новые песни, которые невозможно было издать, новые записи, которые совершались в квартире звуко- режиссера-самоучки Алексея Вишни, новые концерты, во время которых, как всегда, ломалась аппаратура. ("Там что-то сломалось!" - звучит голос Цоя с пленки, сохранившей запись концерта 1986 года. Из зала ему что-то кричат в ответ. "Чего нет?" - спрашивает он. "А, голоса, говорят, не слышно!"). В этой беспрерывной, захватывающей, увлека- тельной работе - подводное плавание, движение против течения жизни! - возникала аура группы, рождался ее миф. Это был миф о немного- словной, одетой в черное четверке, о парнях, которые курят глубокими затяжками, о нервном узкоглазом поэте, который, как и подобает герою, всегда уходит в ночь.
Цой, рок-подпольщик, знал, что музыка, которую он делает, изначально обречена на техническое несовершенство. Он, много слушавший западные рок-группы, отлично знавший музыку "The Beatles", прекрасно осозна- вал разницу между самодельной студией Андрея Тропилло в Доме юного техника и оснащенной по последнему слову техники студией на лондон- ской улочке Abbey road. Но это не могло остановить его и, по большому счету, ничего не меняло.
В его голосе, когда он пел перед танцующим, кричащим, ревущим залом "Хочу перемен", был удивительный невероятный напор. Даже полное отсутствие аппаратуры не останавливало его в жизненном движении. Он давал акустические концерты, пел под гитару.
"Нам за честность могут простить практически все, - сказал Цой однажды, во времена, когда у него уже стали брать интервью. - Но когда пропадает честность - уже ничего не прощают". Он имел в виду здесь не только собственное право говорить о советской действитель- ности то, что он хочет, - но и честность другого рода. Азбучную истину рока кочегар Цой понимал хорошо. Если ты - последний герой - хочешь, чтобы люди верили в твое кино, ты должен не понарошку жить в нем и умереть всерьез.
Нелепо писать размеренную, выверенную по датам биографию Цоя - чело- века, который, уйдя, как бы и не ушел, а затерялся в толпе и стал всеобщим знакомым. С дешевых цветных постеров, висящих то в заляпан- ных маслом гаражах полуподпольного автосервиса, то в торгующих кас- сетами и компактами ларьках, глядят его узкие мечтательные глаза. Да и не было у него биографии в общепринятом смысле слова, - какая, к черту, разница, что там записано у него в трудовой книжке?
Поэт Цой не приемлет обыденности - серые рутинные дни вызывают у него тоску. Эта тоска рассеяна в сыром воздухе северной столицы, ею пропитаны стены домов и ею пахнут проходные дворы. Это тоска времени, которому некуда течь, и оттого оно загустело в болото; тоска подне- вольной жизни, когда каждый день надо по заведенному распорядку тащиться в постылые места учебы или работы. Это тоска ранних уходов из дома, когда от недосыпа трещит голова ("Я вчера слишком поздно лег, слишком рано встал"), тоска вечных пригородных электричек, везущих спресованных в вагонах людей. ("Электричка везет меня туда, куда ч не хочу"). И это яростное, сжатое в пружину, кристаллизовав- шееся в готовый бабахнуть динамит желание побега - желание, которое всегда придавало вкус рок-музыке, где бы она ни возникала.
Музыка "Кино" настояна на желании перемен. В конце восьмидесятых, когда ледник сдвинулся, оказалось, что огромная страна движется навстречу переменам именно под песни Цоя, звучащие с каждого кассетника.
В конце восьмидесятых Цой и "Кино", вышедшие из подполья на арены стадионов, обрели законченную четкость облика и точность звука. Про- работанному и отточенному звуку песен Цоя соответствовала сдержанная напряженность его позы. Он стоял у микрофона, широко расставив ноги, с гитарой наперевес, с чуть откинутой назад головой. Мимика его лица - выдвинутая вперед челюсть, выпяченная нижняя губа - говорила о волевом напоре. В движениях головы - рывок головы влево и вверх завершал песню - было больше динамики, чем в хаотических скачках и прыжках иных музыкантов; и черный цвет одежды, на котором в конце концов остановился Цой, точно соответствовал облику последнего героя.
В отличие от Башлачева, срывавшего в крике горло на концертах и кончившего жизнь прыжком из окна, в отличие от Науменко, жившего с полным пренебрежением к самому себе в рок-н-ролльно-алкогольном дурмане, Цой был человеком уравновешенным и смерти не искал. Его жена Марианна говорит о нем, что он был человек осторожный и "ходил по жизни на мягких кошачьих лапах".
Но прозрения у него были удивительные. "Мне нельзя больше ждать", - эти вполне неожиданные слова спел он в одной из своих песен задолго до того дня, как его автомобиль - синий пролетарский "Москвич-2141" - врезался в рейсовый "Икарус" на шоссе Слока-Талсы. "Мне нельзя больше ждать, я могу умереть".
В другой песне он перебирает возможные виды смерти - авиакатастрофа, война, эпидемия, снежный буран, "космоса черные дыры", ошибка хирур- га, - но до той, что ему предстояла, так и не добирается. И тяжелым, мощным рефреном поет он слова, поет так, как будто хочет переубедить себя и заговорить судьбу: "Следи за собой! Будь осторожен!" (В своей обычной манере он "о" поет открыто, так что звучит как "а": "Следи за сабой!").
Времена меняются, - прозорливо заметил как-то в одной из своих песен Боб Дилан. Уже нет Советского Союза, нет того, от чего Цой бежал на социальное дно, в свою веселую кочегарку, нет группы "Кино", и совсем другие команды играют на авансцене. Время рок-подполья окон- чательно ушло в прошлое, и герои благополучно перестали быть героями. Их съело время. Макаревич превратился в живую рекламную тумбу фирмы "Партия", песни Б.Г. напоминают шутки Энди Уорхола, морочившего публике головы заумью.
Но Цой не изменился, он остался тем, кем был, - неоромантиком, последним героем, кочегаром кино. Миф о нем стал возникать на следу- щий день после его смерти. Миф этот отпечатался на грубой штукатурке домов, на сероватых бетонных заборах, где с помощью баллончика с краской выведено краткое, как лозунг: "Виктор Цой жив!" Это миф о рокере в черном, взлетевшим на небо на своем покореженном, всмятку разбитом автомобиле, миф о поэте, который, несмотря на смерть (или благодаря смерти?), все равно остался здесь.
Алексей Поликовский