"Алиса"

11. “Иные времена - иные песни"

Журнал “Искусство кино” 1989 г.
На фестивале “Молодое кино Ленинграда” фильм-дебют молодого режиссера Валерия Огородникова “Взломщик” был сенсацией. Мнение кинокритиков и прокатчиков (редкий случай!) было единодушным : вот фильм, который поможет разбить стену недоверия между поколениями “отцов” и “детей”. Фильм говорит с молодежной аудиторией на ее языке и утверждает при этом ценности, в истинности которых едва ли может усомниться старшее поколение...
О рок-культуре сейчас говорят очень много. Иногда берут этот термин в кавычки (как это делает, например, писатель А.Житинский). Иногда объявляют “нравственным СПИДом” (как это делает, например, писатель С.Михалков). Иногда отождествляют с масскультом. Последний соблазн очень велик: кое-кому кажется, что такое отождествление многое объясняет. Например, конфликт между “отцами” и “детьми”. Если рок-культура равна масскультуре, то все понятно: водораздел между поколениями объясняется элементарной необразованностью “детей”. Вот почему ее кумиры - там, в недрах таинственной рок-культуры, где никому нет дела ни до романа А.Рыбакова “Дети Арбата”, ни до фильма Т.Абуладзе “Покаяние”. Да и вообще вопросы, владеющие умами нашей интеллигенции, им “до лампочки”. “Детей” занимают другие проблемы, о существовании которых “отцы” даже не подозревают, хотя уже слышали краем уха и о Курехине, и о Гребенщикове, и о Кинчеве, и о группе “Кино”. Нынешнее время вывело лидеров рока из подполья. Можно ли осуждать молодежь за то, что она избрала себе иных кумиров, чем хотелось бы старшему поколению? Конечно, нет. Но отождествление рок-культуры с масскультом, который все человеческие ценности превращает в единицы ритма, равнозначно приговору. И самой рок-культуре, и “детям”.
Рок-культура, как и любая культура, подвержена влиянию масскульта, но отнюдь не равна ему. Удивительную способность многих наших интеллектуалов не замечать этого можно объяснить или незнанием, или нежеланием знать. Отсюда невольная подмена понятий: разговор о рок-культуре становится разговором о рок-музыке, как правило, негативным. А ведь она, музыка, всего лишь атрибут этой культуры. Рок-культура возникла не только вокруг гонимого рока (музыкального стиля), но и как консолидация молодежи вокруг о п р е д е л е н н ы х ц е н н о с т е й. Русский исповедальный рок, иногда ироничный, иногда безмерно агрессивный, но никогда не фальшивый (за фальшь здесь изгоняют из рядов: “Идите в ресторан, там пойте!”), искренний и свободный (сравните любую песню Кинчева, Гребенщикова или Макаревича с тем океаном фальши, который обрушивается на голову любителей нашей эстрадной песенной лирики), противопоставил себя не только духовной зажатости, скованности, скуке, но и благополучному мироощущению обывателей, и особенно - здесь и кроется причина ненависти многих “отцов” к року - тем “делателям культуры”, кто насаждал это благополучное мироощущение.
Пусть многое в рок-культуре было беспомощно и наивно, но привлекало именно потому, что честно. И когда общество и пресса заговорили про период застоя, то самодеятельные рок-музыканты, которые всегда пели то, что думали, вдруг пришлись ко двору. Но недоверие, подозрительность по отношению к рок-культуре остались и, думается, еще надолго.
Валерий Огородников - первый, кто подошел к этой теме без всяких предубеждений. И с полным доверием к тем молодым людям, которые стали его героями. Выбирая исходную точку зрения на так называемую рок-молодежь, он остановился на образе мальчика... По фильму он - брат главного героя... Семен - так зовут мальчика - очень привязан к старшему брату Косте. Обращенный на него бесконечно сочувствующий взгляд стал исходной точкой зрения на тот мир, в котором живет Костя.
Мальчик будет искать старшего брата... Он будет бродить по чердакам и подвалам, заглянет в “Сайгон” (кафе на углу Невского и Владимирского, где собираются представители разных молодежных “племен”), зайдет в некий клуб - тут проходит смотр-конкурс самодеятельных музыкантов...
Жизнь, ставшая объектом внимания режиссера, многолика, и далеко не все ее пласты окрашены эмоциональным отношением автора. Огородников не расставляет оценок: то, что видит камера оператора В.Миронова, это в основном поток жизни, стихия жизни. Взятая сама по себе, она имморальна, вне того морального миропорядка, который мы привыкли видеть на экране. Нравственные категории еще предстоит внести в нее, еще надо хаос превратить в космос. И режиссер хочет представить эту жизнь, как она есть, ничего не приукрашивая и не боясь обвинений в безнравственности.
Не спеша раскручивается фильм, медленно собираются в фокусе силовые линии смысла, но сюжет движется все быстрее и по закону нарастания драматическойнапряженности достигает апогея в финале, когда режиссер овладевает потоком жизни, подчиняет его своей воле... В этом подчинении материала стройной композиции есть какой-то холодок, но есть и ощущение торжественности и даже торжества преодоления: как бы то ни было, мы имеем дело с художественной концепцией.
Итак, на экране совершенно новая для нашего кино и потому экзотическая действительность: “тусовка” вокруг “Сайгона”, ребята-музыканты, которые поют на конкурсе самодеятельных ансамблей что-то наивное, изо всех сил пытаясь быть как можно более “крутыми”. Мальчики самоутверждаются, и еле пробивающиеся усики в сочетании с румянцем на щеках показывают, насколько “детям” важно самоутвердиться.
Председатель жюри закрывает усталые веки. Камера никак не оценивает происходящее. Она смотрит, и она беспощадна: бедные, бедные люди... - впервые возникает еще не проговоренный вслух рефрен фильма. Потом он зазвучит с экрана ТВ, где будет идти сериал “Бедные люди” по Достоевскому.
“Бедные люди” станут своеобразным ключом к фильму. “Бедные люди”, классический пример русской душевности, утверждению ее вопреки холоду жизни, ее равнодушию по отношению к “маленькому человеку” - и рок-культура, жесткая, нервная, изломанная, экстатичная! Уместно ли, оправдано ли? Но режиссер проводит параллель, и делает это не случайно. Кто они, эти подростки, выступающие перед жюри? Еще не “отпетые” рокеры, но уже смертельно одинокие. Еще не выдающее свое “подполье” за некую жизненную программу - назло тем, кто их в это подполье загнал - но уже противопоставляющие свое маленькое братство тем скучным и скучающим людям, которые по обязанности вынуждены их слушать. Такие ребята сколачивают рок-группу, и это для них единственный путь преодолеть собственное одиночество в большом городе, разбитом на клеточки отдельных квартир. Речь здесь не о творчестве, а о попытках объединиться хотя бы в “племя” и жить без всяких претензий на благополучие, но зато - вместе. Конечно, есть разные ребята. Тот, который поет про кадиллак, просто смешон. Но режиссер не стремиться к убийственному смеху. Он сочувствует и этому исполнителю: традиционная мечта “маленького человека” о сладкой жизни...
Бедные люди - это рефрен и к линии отца и его возлюбленной-судомойки. И эту пару мы видим глазами мальчика, который, как положено у Достоевского, умудрен не по летам. Его оценки и суждения очень важны для этих затертых жизнью людей. И отец, и судомойка, и соседи по коммуналке - все внутренне зависят от мальчика. Ждут от него приговора и счастливы тем, что мальчик все всем прощает. Такой герой не нов для русской классической традиции, но для современного кинематографа он неожиданность. Современные киносверстники героя “Взломщика” причиняют боль другим, но сами не чувствуют боли...
А мальчик все ищет брата. Это не просто сюжетный ход. Когда мы увидим Костю, то поймем, что в мире людей, выпавших из социума, Костя - это надежда. Мальчик ищет надежду, ищет путь в будущее.
У Кинчева (Костя) в фильме лицо человека, отмеченного судьбою. Нет, феи не склонялись над его колыбелью, не стерегли каждый его шаг. Судьба била и ломала его, но она же и вознесла. В нем энергия, которая не снилась другим рокерам. У него есть цель и чувство своего предназначения.
Когда Валерий Огородников приступал к съемкам фильма “Взломщик”, ни о каких научно обоснованных рецептах создания фильма такого рода не могло быть и речи. Да и приглашение на главную роль Константина Кинчева, лидера группы “Алиса”, содержало в себе момент риска. Выбирая Кинчева, режиссер менее всего хотел воспользоваться модным имиджем популярной рок-звезды, чтобы обеспечить фильму успех. Кинчев был нужен фильму не как рок-звезда, а как яркая личность, талантливый человек. И в фильме он предстает не духовным лидером поколения (на что обычно претендуют “звезды”), а его представителем - одним из многих, типичным, но сохранившим неповторимые черты индивидуальности, драгоценное своеобразие личности.
Мальчик ищет брата, а Костя ищет братьев. А братья его - это его поколение. Оно распалось на части, как это было всегда. Когда общество не давало единой воодушевляющей идеи. Сейчас такая идея возникла. А как быть с теми, чья молодость пришлась на другой период? Как быть с теми, кто стал объединяться в “племена”, чтобы в молодежной субкультуре найти панацею от неуюта жизни? Как быть с теми, кто с филологического факультета шел в бармены и банщики и странствовал по чердакам и подвалам?
Камера показывает лица молодых людей на Костином концерте: горячая волна солидарности бьется в зале, и где в первом ряду каменеют лица профессиональных вожаков молодежи вчерашней формации. Разумеется, они не одобряют того, что происходит здесь. А происходит нечто важное и сокровенное. Певец сбросил с себя гнет того, что “похоже на стену”. Теперь он свободен, а вместе с ним и вы, бедные люди, избавляетесь от своих страхов и комплексов. Костя ищет братьев и фильм сводит всех братьев вместе. Сводит для того, чтобы разыграть вечную, как мир, драму: Певец и его Злой гений.
Злой гений по прозвищу Хохмач (П.Семак) является в фильм неким черным аккордом, когда на концерте Кости он, в одежде “металлиста”, кричит: “Кончай свою философию! Попс давай!” Хохмач - бывший рокер. Теперь он делец от рок-культуры, и ему невнятен человеческий голос. В искусстве он требует от Кости чистой “заводки”, а в жизни требует вернуть деньги за когда-то отданный ему синтезатор, давно уже сломанный в процессе хождения по рукам, от одной группы к другой, как это принято у рокеров.
...Потом он потребует украсть синтезатор, если денег нет. “Я певец, а не вор”, - скажет Костя, и неразлучный с ним младший брат поймет, что спасти Костю теперь сможет только он.
В ситуации “рок-тусовки” повторяется все та же вечная для художника ситуация! Вот он - певец милостью Божьей. И вот - искуситель, вот истинный лик демонического, вот откуда угроза искусству и жизни!
Певец важен режиссеру именно как художник, как человек искусства, а не рокер. Ведь у истинного художника один враг - животное начало в жизни. Оно не подчиняется искусству, не внемлет ему - и тогда искусство бессильно внести свои идеалы в хаос жизни, подчинить его своей благодатной волею Режиссер втягивает своего героя именно в эту традиционную ситуацию конфликта с жизнью, чем сразу выводит рассказанную на экране историю за пределы молодежной субкультуры, хотя действие развивается внутри нее.
Тема “Лебединого озера” ускользает из фильма. На смену ей приходит католическая месса, и в небесах возникает мираж - контуры воздушной арки. Не знак ли это будущего триумфа Кости? Но пока он здесь, на грешной земле, неприкаянный, доведенный до отчаяния. Он крушит свое жилище - остов трамвайного вагона, он бросает вызов: “Нас нельзя изменить, нас можно только уничтожить!” И он не услышит, как младший брат скажет ему простое: “Костя, я тебя люблю!”
Костя не слышит брата! Самого дорогого, самого близкого. Он настроен на общий камертон жизни, он чувствует боль, тоску и чаяния поколения, но не слышит голос брата, звучащего рядом. Путь любви, оказывается, закрыт для него. Чтобы отвести искус от брата, Семен украдет злосчастный синтезатор, и Костя с отцом придут в милицию. В конце концов их отпустят с миром. Но выход для Кости только один. Он найдет Хохмача и примет романтический неравный бой - на краю города, на мокром черном асфальте под черными рваными облаками его окружит орда на мотоциклах, и он будет сметен грубой и грозной животной силой.
Финальные аккорды мессы застанут мальчика во дворе - в одном из дворов-колодцев, каких много в центре Ленинграда. Семен присядет у бесконечной голой стены, словно “кто-то, похожий на стены” снова расправил плечи и жизнь пошла своим чередом, очищенная от “накипи”.
“В горнице моей светло”, - поет девушка лирическую песню на известные стихи Н.Рубцова. Как будто и не было Кости, не было его огня, не было грусти. Но всегда был и будет певец,, который бросает вызов судьбе и самой жизни.
Фильм романтизирует своего героя. Финал можно прочитать как вариацию мифа об искупительной жертве, разрушающей стену непонимания. Можно по-разному относиться к фильму, но одной цели он достиг: дорога назад к привычным схемам молодежного фильма отрезана. И хорошо бы навсегда...
...попытки некоторых кинематографистов отвести молодежи некую экологическую нишу с роком и прочими радостями “детства”(мол, чем бы дитя ни тешилось...) были весьма недальновидны. На них не стоит останавливаться. Более интересен вариант: “контркультура как составная часть культуры”.
Классический пример того, как решалась эта задача, - телефильм режиссера Ю.Колтуна “Переступить черту”. На роли рассерженных молодых людей были приглашены музыканты из рок-группы “Алиса”. В фильме они объединены в ансамбль “Бумажный змей”. Его функция в фильме как пикантный десерт к ужину, на который герой фильма скульптор пригласил “нужных” людей. Последним нет дела ни до скульптуры, ни до музыки, им подавай экзотику. Эпатаж? Отлично! И мальчики-музыканты убегают разгневанными, потому что это не их аудитория, потому что именно против сытых направлен пафос их песен.
Соединяя в пространстве фильма невозможное в жизни (никогда реальная “Алиса” не будет петь ублюдкам из сферы торговли на чьей-нибудь даче), авторы выполняют свою “культурную миссию” и одновременно избавляются от собственных страхов перед “детьми”, ставя естественный молодежный протест в дурацкое , комичное положение. Вот чего стоит этот протест - как бы говорят они. Идея хитрая, но ассимилировать рок-культуру таким образом оказалось невозможным. Схема “рок - потом преступление” стала трещать по всем швам.
Первые же обсуждения фильма “Взломщик” на молодежной аудитории обнаружили, что “дети” отнеслись к фильму неоднозначно. В рок-среде поднялась буря. “Мы не крадем синтезаторов!”, “Мы не уголовники!” - кричали рокеры. И хотя в фильме следы сценарной схемы еле различимы, а он сам, разумеется, не о краже синтезатора, но знаков привычной модели - неблагополучная семья - сын рок-музыкант - кража синтезатора - милиция - оказалось достаточно, чтобы в режиссера градом полетели упреки. Но главный упрек был связан с образом Кинчева на экране. Молодежь хотела увидеть звезду не хуже, чем на обложке “Советского экрана”, где Кинчев был изображен в своем броском сценическом облике. А увидели певца, лишенного атрибутов “звездности”. Произошла своеобразная демифологизация Кинчева - для его поклонников. А их миллион как минимум...
Культура едина и неделима. За ее пределами - царство кича, который может быть как молодежным, так и традиционным ( атрибуты меняются, суть остается).
Огородников вырвал своего героя из привычного рок-контекста, прилежно сочиняемого и “отцами”, и “детьми”. И показал его подлинное место в культуре. Вот почему “Взломщик” резко отличается и от музыкальных фильмов, где в главной роли снимается популярный певец, и от фильмов-испугов на тему молодежи. А значит “Взломщик” принадлежит миру большого кино, в котором Огородников сделал свой первый, не во всем уверенный, но в главном твердый и многообещающий шаг.
С. Шолохов