4. "Пять восторгов о Янке"
Е. Пригоркина
На кого похожа плотная, желтоглазая тигроватая Янка? Ни на кого, или на Жанну д'Арк, девушку из народа,
одержимую таинственными голосами. "Выразить словами невозможно" состояние, в которое повергают меня
янкины голоса-баллады - "вены дрожат", но это, увы, не мои слова, а ее собственные. Чем покорила меня Янка
с первого взгляда? Спокойствием и естественностью, с которой она держалась в раздерганно-возбужденной
толчее столичного квартирника. Решительная и смущенная одновременно, Янка, нависнув над гитарой,
впадала постепенно в некий "медитативный транс" (определение опять же не мое, а краденое). Впрочем, я бы
отнесла его не только к самому выступлению, но и к той атмосфере, в которую погрузился яростно
сопротивлявшийся тому респектабельный флэт с "Мадонной" в серванте и сладчайшим Маковским на стене.
Аккурат под Маковским и пылала Янка, захлестывая публику давно не виданной искренностью исполнения и
потоками живительной и драматичной женственности... Неожиданным получилось завершение. Кажется,
впервые за весь вечер, выглянув из-под песочной челки, Янка вскинула руку и уже подсевшим голосом
умоляюще произнесла: "Еще одну песню, одну - последнюю..." Забалдевший народ был тронут и окончательно
покорен. Чем удивила меня Янка? Звучанием изначально акустической балладно-кантровой лирики в
электричестве - когда мне потом притащили альбом. На фоне рокочущего Егорова баса, атональной гитары
второго плана Янкино пение, нисколько не утратив проникновенности, обрело разнообразие, объемность и
еще большую притягательную энергию. Действительно прекрасную обволакивающую ауру не сдержала даже
общая кастрюльность записи. Чем восхитила меня Янка? Текстами, текстами и еще раз текстами.
Завораживающим сочетанием недамского размаха и эпичности с щемящим лиризмом. Слова "Особого резона",
"От большого ума", "Берегись" я бы напечатала карабкающейся вверх лесенкой - каждая следующая фраза
неожиданней и круче предыдущей. С замиранием у сердца ждешь, что вот сейчас дыхание у Янки кончится, и
она споткнется на какой-нибудь банальной "рыбе". Но тут вклинивается издевательски-абсурдное "знамя на
штык, козел в огород" - и вся эта чудная пирамида вместо того, чтобы развалиться на куски, уплывает неведомо
куда, и уже "параллельно пути черный спутник летит" - все завертелось по новой. После Башлачева мне не
доводилось слышать ничего столь своевольно и в то же время стройно сложенного, возникающего как бы
единым духом, сразу и целиком. Так воспринимаются не только отдельные лучшие вещи. Все песни текут как
один монолог -исповедь, звучащий на разные лады, с разной долей откровенности и внятности - не только
для слушателя, но и для самого автора. Наверное. Лексика, обороты, спонтанный разнобой Янкиных стихов
ассоциируются прежде всего с двумя вещами. Как исток - фольклор во всех смыслах этого слова - от
традиционного до совкового. Как источник - тот же фольклор, но опосредованный поэзией Башлачева. К
счастью, неизмеримо преобладает первое, причем даже не как литературный образец, а как способ чувствовать
и соотносить внутреннее и внешнее. Некоторые вещи поэтому трудно назвать стихами. "Под руки в степь, в
уши о вере, в ноги потом стаи летят. К сердцу платок, камень на шею, в горло - глоток, - и в самом конце
изнемогающий всхлип - может простят". Это вряд ли сочинено, но сложилось само и захватывает не словами с
отдельным смыслом, а магической значимостью целого, как причи- тание, плач или заклинание. Янкины
взаимоотношения с совковым фольклором выходят за рамки обычного для рок-поэзии соцартистского
иронизирования над лживыми мифами. Вербальные клише - от патетически-патриотического "Вперед за
Родину в бой" до безобидного школьного "железного Феликса" и уж совсем общеупотребительного "особого
отдела" (и вообще особого чего бы то ни было) складываются в блоки так, что сквозь их привычную стертость
и обеззвученность проступает жуткая изначально бесчеловечная суть. На этом мрачном эффекте целиком
построен текст "Особого резона" - одной из самых сильных и законченных вещей альбома. Не знаю, какие
импульсы преобладают в янкином творчестве, но иногда кажется, что она лишь добросовестно записывает
зрительные впечатления. За фантастическими строчками с зашифрованным смыслом возникает очень
определенный ряд зрительных образов, словно увиденных сверху, с полета, с движения. Невозможно
отделаться от ощущения, что ты не столько слышишь и понимаешь, сколько видишь и оказываешься
вовлеченным в воображаемое пространство. Будь я художником, не удержалась бы и проиллюстрировала,
например, "Декорации" ("Фальшивый крест на мосту сгорел"), хотя бы в такой работе оказалось бы мало
самостоятельной ценности - ввиду заданности центрической композиции и густого контрастного колорита.
Впрочем, архаичный метод иллюстрирования для Янки не годится: "На черный день" - не картина, а
динамичная смена кадров видеоклипа. А лирически-гротесковый сюжет "По трамвайным рельсам" так и
просится в параллельное кино: готовый сценарий с энергичной мрачновато-интригующей завязкой,
захлебывающимся отчаянием погони в кульминации и обреченной застылостью финала. С предельной
краткостью обозначены не только зловещий удушливый пейзаж, предрешенность конца героев и темп развития
действия, но даже резкий монтажный перепад: "Ты увидишь небо, я увижу землю на твоих подошвах".
Сценаристу удалось стать режиссером и оператором своего фильма. ...Янку принято сравнивать с Джанис
Джоплин. По-моему, в этом мало смысла - правда, в сопоставлении с отчественными рок -дамами его еще
меньше. Монументальность Янкиного стиля заставляет увидеть и в Насте и в Инне в лучшем случае
кружевниц. Обращаясь все же к Янке с Джанис, думается, что при со- поставимой силе темпераментов они
являют собой два принципиально разных способа общения с людьми. Джанис - это западная раскованность,
эмоциональность, открытость чувств - вплоть до самозабвенно-смертельной экзальтации. У Янки, впитавшей
славянские традиции, напряжение и боль прорываются сквозь сдержанность, почти строгость исполнения,
покой лишь тогда, когда сдержать их уже действительно невозможно. Чем потрясла меня Янка? Истинной
трагичностью творчества, необыкновенной вообще для рока конца 80-х. Вред совкового бытия, мрачность
урбанистических закоулков и затерянность в них человека в янкиной интерпретации выглядят не иронической
чернухой, не мрачным фарсом, а именно тем, что в классические времена называлось высокой трагедией. Даже
совершенно матерные куплеты: "Я повторяю десять раз и снова" - звучат трогательно, горестно и чисто.
Трогательно, горестно и чисто...